Petya Favorov/Петя Фаворов (favorov) wrote,
Petya Favorov/Петя Фаворов
favorov

Categories:

Бродский

По какой-то причине пошел сегодня по этой ссылке, и понял, что текст про Александра Бродского - единственная за все годы в "Афише" моя статья, которая при подготовке к печати полностью перестала быть моей, умерла для меня (никого я в этом не виню, просто так сложилось). Тогда я этого не понял, потому что вообще не читаю то, что уже напечатано - не решаюсь.
В общем, вот мой вариант, для личной истории и показа друзьям:

Бюро архитектора Александра Бродского находится в «Руине», и это редкий случай, когда форма идеально соответствует содержанию. Недосгоревший и недореставрированный флигель усадьбы Талызиных на Воздвиженке, сейчас – часть Музея Архитектуры. Три этажа голых кирпичных стен, массивных стропил и трогательных остатков былой лепнины, а в глубине, в самой последней комнате на самом верху – лауреат бессчетных архитектурных конкурсов, лучший художник Европы 2001 года и лучший архитектор России 2002 года Александр Бродский. О том, как бюро оказалось в музее, он рассказывает так: «Когда нас было всего двое, я и Ярик Ковальчук, мы мыкались по разным неприятным местам. И тут в нашей жизни появился Давид Саркисян (директор Музея Архитектуры – ред.) и спросил – вам нужно помещение? Конечно, нужно. Тогда давайте вы займете в музее одну бесхозную комнатку, и это будет как бы грант». С тех пор Бродский и его сотрудники стали чем-то вроде экспоната: «Мы были музеефицированы. То есть в любой момент могут открыться дверь, и войти Давид с группой, скажем, японцев. И тогда мы показываем японцам все, что у нас есть».
Нежданные японцы, и все прочие, видят такую картину: посредине низкий стол с вечной едой и выпивкой, вокруг несколько нормальных рабочих мест современного архитектора – монитор, клавиатура, принтер -, а у окна – стол Бродского. Там нет компьютера («Я не умею нажать ни одной кнопки» - весело признается он), зато примерно на две ладони в глубину – слои исчерканной кальки, детали макетов, огромные листы с живописно разбросанными по ним телефонами, адресами и датами. Видно, что тут работает настоящий художник.

Этот стол однажды даже попал на обложку журнала – в 2006 году «Проект Россия» впервые посвятил целый выпуск одному архитектору, и им оказался Бродский. По страницам того номера можно изучать его авторскую манеру: светлые, почти всегда деревянные, поти всегда чуть нелепые и всегда очень симпатичные дома.
Бродский закончил МАрхИ в 1978: «С тех пор, как я получил диплом архитектора, я не то, чтобы стремился к тому, чтобы что-то построить, но я думал об этом. Пауза получилась большая, лет двадцать с чем-то. Но я о ней не жалею, я во время нее занимался очень приятными вещами». Бродский со своим многолетним соавтором Ильей Уткиным нашли для себя то, что позже назовут бумажной архитектурой: создавали на пару тончайшие офорты, где сквозь вязь линий и фигур проступали контуры невероятных сооружений. Офорты то и дело выигрывали международные архитектурные конкурсы с абстрактными названиями вроде «Стеклянный дворец» или «Бастион сопротивления». Потом они с Уткиным разбежались, и Бродский стал заниматься чистым современным искусством – инсталляциями на темы архитектуры и жизни, от которых к горлу всегда подкатывал ком, как будто тебе напомнили о чем-то давнем, прекрасном, но безвозвратно ушедшем.
Была, к примеру, его легендарная выставка в нью-йоркском метро, на полузаброшенной станции Canal St. «Это такое пиранезиевское пространство, очень красивое и очень страшное, с битым стеклом, с крысами, с текущей водой. И я там придумал сделать настоящий канал с лодками, с огромными тенями на стенах. А народ через эту станцию был вынужден проходить на пересадку, и реакция у них была, конечно, забавная».
О времени, проведенном им в конце 90-х в США, Бродский рассказывал мне тоже в метро, но московском. «Жизнь в Нью-Йорке была тяжелой, без страховки, без всего. Жили мы в Джерси-сити, в каком-то полупромышленном районе, на бывшей фабрике. А сейчас ее, кстати, снесли, и на этом месте что-то строит Рем Колхаас. Очень жалко». Бродский приехал в Америку на пару месяцев, монтировать экспозицию, а вернулся через четыре года: «Как только я собирался домой –сразу что то еще предлагали, и приходилось остаться».
- Саша, а после возвращения страшно было в первый раз применить к себе, художнику, слово «бюро»?
- Да нет – разные же бюро бывают. Есть бюро, похожие на «Моспроект», а есть такие, которые похожи на двух-трех человек, которые собрались выпить. Страшно было не тогда, а когда я впервые решился что-то построить. Я тогда был один, никакого бюро не было. Это случилось в 2000 году.
Первой реальной постройкой Бродского стал ресторан «95 градусов» на берегу Клязминского водохранилища – отклонившаяся на пять градусов от вертикали деревянная конструкция из стоек, лестниц, будочек и площадок. За следующие семь лет у Бюро Александра Бродского появилось целое портфолио работ. Есть и напрямую продолжающие линию инсталляций –павильон для водочных церемоний, построенный из старых оконных рам, или бар «Облако» с крышей из пластиковых пакетов. Есть дома, в основном загородные: дом Марата Гельмана, похожий на обросший пристройками садово-огородный скворечник, или дом в Тарусе, где сложноустроенный жилой параллелепипед полностью уместился под совершенно от него отдельной прозрачной двускатной крышей на высоких деревянных колонках. Множество интерьеров: квартиры, офисы и клубы, вроде «Апшу» его друга Мити Борисова, где Бродский умудрился с чистого листа создать обжито-уютный мир, в котором, кажет ся, уже десятки лет как пьют и пляшут милые, добрые люди .
На метро мы втроем с Бродским и его сотрудником Кириллом Ассом, тоже, кстати, художником, едем осуществлять авторский надзор – смотреть, как пиар-компания Арсена Ревазова (по совместительству писателя, автора романа «Одиночество-12») обживается в новом офисе, переделанном из огромного чердака по проекту Бюро. Из вестибюля офисного центра «Яуза-тауэр», где между мраморными полами и гипсокартонными потолками стоят три огромные вазы с бьющей из них водой, мы попадаем в мир Бродского – белые стены, обнаженные строительные конструкции, одна стена из немного жеванного, нарочно неаккуратно выкрашенного в голубой цвет металла. Посредине высится светлая деревянная конструкция, похожая на осадную башню – тут сотрудники готовят чай и вешают одежду. Всем, это видно сразу, тут хорошо и спокойно, но есть и отдельные жалобы: часто падают расставленные в зеркальной витрине на входе искусственные цветы, не держатся на полочке книги, свет от ламп мешает девушкам на ресепшене. Пока Кирилл придумывает, как решить проблемы, мы с Бродским рассматриваем аквариум под табличкой «Супружеская пара Пи и Ар находится на попечении сотрудников компании PR-Technologies».
- Это американские красноухие, замечательные такие черепахи - сообщает мне Бродский. - У меня тоже такая есть, я ее креветками кормлю с руки. Сейчас дома ремонт, вот я и думаю, не подселить ли ее к этим двум на время.
– А ничего, что они пара? - спрашиваю.
Бродский внимательно смотрит в глаза черепахам и серьезно говорит:
- Нет, это две девочки.
Потом, в обставленном в индийском духе кабинете Ревазова, происходит обсуждение будущего проекта его загородного дома. Звучат слова «геодезия», «эскиз», «фундамент». Хозяин нажимает на сроки.
Выйдя на улицу, Бродский неожиданно говорит: «Господи, а вчера был такой хороший день. Я проснулся, и почувствовал себя так, будто я еще учусь в институте, и пить почему-то можно начать не с большой перемены, а прямо с утра».
Разговор заходит о заказчиках. Бродский относится к этому делу серьезно: «Мы можем позволить себе роскошь работать только с людьми, которые нам симпатичны». Недавно он выступал в Осло, на конференции про риски в архитектуре, и рассказал, как один московский архитектор был убит за что-то заказчиком, а потом сожжен в камине, который он сам и спроектировал. «Это сразу расширило кругозор аудитории» - хихикает Бродский.
- А после окончания строительства вам заказчики уже чего-нибудь портили?
- Да нет пока. Пожалуй, в нашей недолгой практике еще не было случая, когда мы что-то делали, а потом все как-то жутко менялось заказчиками. Какие-то дома идеально сохраняются, какие-то меняются чуть-чуть, с нашей помощью. Был дом в лесу, он был без дверей. Им захотелось двери – мы сделали. То, что люди обратились к нам - это значит, что им нужно было чего-то именно от нас. И они получают, чего хотели, и не хотят ничего менять.
Я могу понять этих людей, потому что я видел эти проекты. Откуда, спрашиваю я, все эти удивительные идеи? Художественная инсталляция – это понятно, это эмоция, которую нужно выразить автору. А с чего начинается строительство дома?
- С картинки. Нет, со звонка заказчика. Звонок, знакомство с человеком, какой-то контакт с ним, и если контакт есть, то дальше идут разговоры о требованиях и пожеланиях. Я люблю то-то и то-то, мне нужно то- и то.
- А как потом появляется картинка? Откуда берется основной образ?
- Часто у архитектора есть идея, которую ему негде применить. И он ждет, когда появится заказчик, который ему это закажет. И вот приходит новый человек, а ты думаешь – ох, вас-то мне и нужно.
- А с чем так было?
Бродский задумывается.
- По моему, ни с чем.
При дальнейших навязчивых расспросах выясняется, что ресторан «95 градусов», к примеру, возник в основном из-за наклона деревьев вдоль кромки водохранилища, а потом уже пришла и крепость этилового спирта, и тема пошатнувшегося советского быта. А «Дом на зеленом мысу», где два стеклянных объема поставлены у огромной кирпичной штуковины, которую все называют «печкой»?
- А вот дом с печкой возник из разговора с заказчиком.
- Он хотел такую печку?- удивляюсь я.
- Нет, он хотел две большие комнаты.
- И что он сказал потом?
- Это был замечательный заказчик. Он спросил: «Я в этом ничего не понимаю, но вы скажите – это шедевр?» Мы сказали - да, это шедевр.
Я знаю еще один анекдот про работу Бродского с заказчиками. Когда «Винзавод» только-только открылся, его хозяева очень переживали из-за проходной: там были блохастые собаки и неопрятные охранники, которые к тому же ругались матом при детях. Казалось, такая проходная может отвратить людей от нового очага современного искусства. Обратились к Бродскому, главному архитектору реконструкции. Тот сел и написал на бумажке: «Техническое задание. 1. Помыть собак. 2. Переодеть охранников. 3. Научить их вежливо общаться». «Винзавод» - самый большой проект в истории бюро. Бродский рассказывает о нем не без дрожи в голосе: «Это было очень интересная задача. Мы любим старые дома, а там была задача сохранить старый завод. Ограничения, которые там имелись, были нам понятны и симпатичны: работать только в интерьере, ничего не строить. Что-то удалось, что-то нет. Заказчикам не хватило веры в то, что все можно сделать по настоящему хорошо. А впрочем – бог с ним».
В выходные Бродский, его жена Маша, их дети и друзья их детей берут меня с собой на дачу по Старокалужскому шоссе, в Шишкин лес. Крохотный домик, купленый еще его дедом – место, где Бродский вырос, и откуда, по всему видно, берет начало очень многое в его вселенной. Внутри избы – канитель маленьких комнат, антресольных закутков, лесенок и дверей. В светелке сына Бродского Саши, которая сама размером с иной письменный стол – огромное окно на желтые кроны берез. Непонятно, что из всего этого сложилось само собой, исторически, а что переделано хозяином – хотя переделано явно многое. «Какое у вас хоббитское жилье» - сморозил я, но хозяева, кажется, не в обиде. Позже, сообщив, что на тенистом, заваленном листвой участке отродясь ничего не росло, Бродский скажет, усмехнувшись: «Жилье-то хоббитское, а земля гоблинская». Сидя посреди осеннего леса под свисающей с березы лампой, кутаясь в выданную мне телогрейку, уплетая купленный в Ватутинках шашлык, я оглядывался вокруг, и всюду видел приметы уходящей жизни: старая кукла в сарае, умывальник с пимпочкой, брошенные в траву велосипеды. Можно было даже не смотреть: закрыть глаза и почувствовать мокрый запах нетронутой дачной осени. Дача Бродского – единственная на земле точка, где я могу вообразить себя участником напряженного получасового обсуждения цвета закатного неба: розовое оно было, золотистое, или палевое. А ведь так все и случилось.
Дача наводит на мечтательный лад: я интересуюсь, чтобы из его бумажных проектов он бы в самом деле построил. «Да я б построил бы все, безо всякого раздумья и с большим удовольствием. Вопрос в том нужно ли это кому-нибудь, и есть ли на это деньги. Построить же можно все что угодно. Архитектору трудно придумать что-то такое, чего построить нельзя. Это кстати, отдельная интересная задача». Особенно ему жаль проекта дома для престарелых футболистов. Это три карандашных рисунка, получившие главный приз на «Арх-Москве» два года назад: поставленное каре здание с ренессансными галереями, а вместо двора – футбольное поле с деревом посередине, чтобы давало престарелым игрокам тень.
- А вот пришел бы человек, скажем, президент федерации ветеранов спорта , и сказал - хочу построить дом для престарелых футболистов. Вы бы многое изменили в том проекте?
- Ничего не изменил бы. Так бы все это и сделал. Вентиляция, канализация – это все впихивается.
- А дерево вы бы привезли из питомника, или посадили бы маленький саженец?
- Я бы нашел такое дерево и обстроил его. Это ж не очень большое здание - поле даже меньше минифутбольного, дворовое. Оно же для престарелых. Это все архитектурно абсолютно оправданная вещь.
Бродский – фанат футбола, болеет за Бразилию. Спрашиваю, смотрел ли он матч Россия-Англия: «Хотел, но не получилось. Вот если бы это было Бразилия-ФРГ...». Уже много лет каждое воскресенье Бродский с друзьями гоняет по утрам мяч. С дачи обзванивает каждого: «Да-да, завтра играем».
В прошлом году Бродский представлял Россию на венецианской архитектурной биеннале. На заданную кураторами тему «Город» он откликнулся не рассуждениями о социальных и градостроительных сторонах архитектуры, не графиками и схемами, как у всех остальных. Он придумал выставку «Населенный пункт»: несколько видео и несколько инсталляций. К примеру, «Шарманка»: большущий аквариум на больничной каталке, крутанешь ручку – и под битловскую «Your Mother Should Know» на маленькие пятиэтажки со светящимися окнами падает и падает снег. С «Шарманкой» проблема была в том, что для музыки Бродскому был обязательно необходим кассетный плеер. Его сотрудники всю Москву обегали, продавцы на Савеловском рынке смотрели на них круглыми глазами, наконец, нашли! - у Бродского в ящике стола. «Когда прогресс делает шаг вперед, Бродский немедленно делает шаг назад» - вывел из этого случая принцип Митя Борисов. Только у Бродского об этом лучше не спрашивать: «Да какой это принцип – это моя техническая безграмотность».
Впрочем, Саша вообще не любит говорить про себя.
Я, скажем, вежливо спрашиваю:
- Как я это для себя понял, основная эмоция у вас как у художника – щемящая грусть. А как эту линию продолжить в архитектуре? Там же ведь люди должны жить в том, что получится...
- Ну, можно повесить очень печальную картину в интерьере. А так не знаю. Конечно, что-то из прошлых годов, из занятия чистым рисованием, попадает в эти проекты. А что именно попадает и как – мне трудно сказать. Это вопрос скорее тем людям, которые смотрят со стороны. Сам я это объяснить не берусь.
Кирилл Асс, своего рода теоретик бюро Бродского, выводит отсюда целую стройную модель творчества шефа:
- То, что Брод не отвечает на вопросы – это очень важно. Современная архитектурная мысль до ужаса вербальна, и только отдельные герои пытаются выбраться из этой путаницы слов, чтобы высказать какие-то прямолинейные, глубокие, правильные мысли о чем-то важном. Баженов читал в своей жизни пять книг, и это считалось нормальным архитектурным образованием, а сейчас этих книг сотни и тысячи. Бродский отличается тем, что книг не читает, во всяком случае, тех книг, что читают все, а делает от души. Современные архитекторы все время пытаются объяснить, почему они строят именно так, пытаются извлечь форму из статистики, из прочих внешних факторов. Либо - чистая формальность, как у Захи Хадид, которая просто идет от формы. А Бродский – он и не там, и не там. Перед ним вопрос объяснения вообще не стоит. Он основывается на совершенно неочевидных для других вещах – на воспоминаниях, на чувствах.
- А это правда, уникальная ситуация?
- Как ни странно, да.
Рядом с Музеем архитектуры стоит небольшой особнячок с мемориальной доской художника Серова. Мы проходим мимо, Бродский скользит по ней взглядом, и вдруг начинает рассказывать про рыжего пса, который живет при музее.
- Пес рыжий, а зовут его – Серый. Странно так. Может, из-за этой таблички?
Я отчего-то спрашиваю:
- Саша, и все-таки, вам кем больше нравится быть – художником или архитектором?
Бродский улыбается, немного виновато:
- Конечно, художником. Потому что в архитектуре куда больше ответственности.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments